Летом 2024 года пресс-секретарь мэрии Воронежа Никита Чеботарев узнал, что у него рак. Болезнь обнаружили уже на четвертой стадии: опухоль росла в голове и потребовала тяжелого лечения, операции и последующего восстановления. Сегодня Чеботарев по-прежнему называет себя пациентом, но одновременно помогает другим — как равный консультант, человек, который сам прошел этот путь и теперь может объяснить, что ждет тех, кто только услышал свой диагноз.
В интервью с ним мы не стали говорить о победе над раком — сам Никита подобных формулировок избегает. Вместо этого поговорили о том, что происходит с человеком после слов «у вас рак», где пациенты теряют драгоценное время, зачем нужен другой онкопациент, когда рядом уже есть врач, сколько в действительности может стоить лечение по ОМС и почему обещание «ты обязательно справишься» иногда совсем не то, что хочется услышать.
А еще — о страхе. Потому что после всего пережитого Никита признается совершенно искренне: рецидива он боится ужасно.
Никита Чеботарев в Воронеже.
Фото: Telegram-канал Никиты Чеботарева
«Я быстренько испугался и умер внутри себя»
— Давайте начнем с самого первого момента. Что происходит с человеком после слов «у вас рак»?
— Тут надо разделять подозрение и уже подтвержденный диагноз. В большинстве случаев окончательный диагноз устанавливается после гистологии. По КТ, МРТ, УЗИ можно видеть подозрительную картину, иногда она довольно очевидная, но подтверждение — это уже исследование материала.
Когда диагноз подтвержден, дальше путь один — лечиться. И первое, что нужно сделать в эмоциональном плане, — максимально быстро перестать отрицать происходящее. Не пытаться убедить себя, что гистология врет, что сейчас интернет расскажет что-нибудь другое. Не торговаться с собой, врачами, высшими силами. И точно не уходить в нетрадиционную медицину.
Надо принять: да, это произошло. Теперь этим нужно заниматься.
— У вас самого получилось быстро?
— У меня вообще все началось с маленького прыщика вот здесь, под глазом. Он побаливал, я думал, что это какая-то кожная история. Супруга отправила меня к дерматологу. Дерматолог оказался толковым парнем и сразу сказал, что это не его история, отправил к ЛОРу.
ЛОР тоже оказался онконастороженным. Мы быстро сделали МРТ с контрастом и увидели, что есть объемный процесс в верхнечелюстной пазухе и внутри кости дырка. А что-то ”хорошее — доброкачественное — кости, как правило, насквозь не проходит.
К тому моменту я, как человек тревожный, уже понимал, что, скорее всего, это рак. Я быстренько испугался, умер внутри себя, попереживал, как меня плохо похоронили. И побежал в онкоцентр, куда доктор сразу же отправил меня.
Мне очень повезло с врачами на этом этапе. Все происходило довольно быстро.
— Хотя за здоровьем вы следили?
— У меня почти все старшие родственники умерли от рака. Бабушка, дедушка, отец, сестра мамы. Причем нозологии разные: рак груди, колоректальный рак, рак простаты, рак кожи.
Я за собой следил. В частности, следил за простатой — мне почему-то казалось, что с моей наследственностью это наиболее вероятная история. Сдавал ПСА, обследовался. Там все было спокойно. А рак неожиданно вылез в голове. Причем такой нозологии ни у кого из родственников не было.
И вот у меня совершенно бессимптомно выросла достаточно большая опухоль. Если бы каким-то чудом ее нашли на первой или второй стадии, объем лечения был бы совершенно другим. Я бы и внешне, скорее всего, вообще не изменился.
Поэтому, когда вы спрашиваете, где люди теряют больше всего времени, я бы сказал: очень часто еще до того, как попадают в онкоцентр.
Никита Чеботарев во время лечения.
Фото: Telegram-канал Никиты Чеботарева
«Нет, ты ничего не обмоешь»
— Но когда диагноз уже есть, человек ведь тоже может потерять время. Вы сами говорили, что после подтверждения диагноза вам очень помог другой онкопациент.
— Да. У меня есть близкая подруга, у нее тоже рак четвертой стадии, только более агрессивный. И получилось так, что по диагностике она шла буквально на три-четыре недели впереди меня.
Когда пришла гистология, я в тот же день ей позвонил и сказал: «У меня рак подтвердился. Что делать?» И она начала буквально по пунктам: ты делаешь вот это, вот это и вот это.
У меня в понедельник должен был быть онкоконсилиум, который меня и направил в федеральный центр. Звоним туда — ближайшая запись примерно через две недели. И я, находясь в этом состоянии, уже думаю: ну ладно, значит, через две недели.
А моя подруга говорит: «Нет, не устраивает. Будем добиваться».
Пока я бегал по онкоцентру, она от моего имени звонила туда, по полчаса висела на телефоне. В результате добилась приема значительно раньше. Она мне дней двенадцать просто сэкономила.
Потом выясняется, что в Москву нужно везти стекла и блоки, потому что там будут пересматривать гистологию. Я говорю: «Ну это когда я еще все соберу…»
Она: «Нет. Ты сейчас едешь, пишешь заявление на выдачу. Завтра сдаешь кровь. Потом забираешь стекла и блоки».
А я вообще-то думал, что на этой неделе никуда не поеду. Хотел сначала немножко пережить диагноз, условно говоря, обмыть его.
Она говорит: «Нет, ты ничего не обмоешь. Завтра кровь сдашь».
И вот этот пинок мне был гораздо нужнее, чем если бы меня гладили по голове и говорили: «Все будет хорошо».
— То есть в тот момент вам нужна была не столько психологическая поддержка?
— Мне нужно было, чтобы меня собрали в кучу.
Из-за стресса очень легко сказать себе: сегодня не поеду, завтра позвоню, послезавтра соберу документы. Она мне этого не позволила. И я считаю, что вот эта суета в итоге помогла мне сохранить глаз и зубы. Потому что опухоль росла. Если бы я потерял еще время, объем операции мог быть гораздо больше.
Никита Чеботарев.
Фото: Telegram-канал Никиты Чеботарева
«Я вот, смотрите, живой»
— В каком-то смысле ваша подруга тогда выступила для вас тем самым равным консультантом, которым сейчас стали вы?
— По сути, да.
Смысл равного консультирования не в том, что у нас есть какие-то сверхзнания. Мы не врачи. Мы не можем назначать лечение, не можем подменять собой врача. Но мы имеем тот же опыт.
Вот приходит человек, который боится химии. Он спрашивает: «Я облысею?» Я говорю: «Да, скорее всего, я вот облысел. Но , смотрите, волосы выросли обратно».
Он спрашивает: «Мне будет плохо?» Скорее всего, будет. У каждой химии свои побочки. Но я через это прошел.
И главное — человек видит перед собой другого человека, который тоже болел. Я, грубо говоря, уже должен был быть закопан на глубину в два метра. А я вот, смотрите, живой, веселый, даже симпатичный. Иногда уже одного этого достаточно, чтобы человек поверил: лучше попробовать бороться, чем не бороться.
Никита Чеботарев в период восстановления.
Фото: Telegram-канал Никиты Чеботарева
— А что равный консультант может сказать такого, чего не может врач?
— Врач может прекрасно знать, как действует химиотерапия, но большинство врачей сами химию не проходили. А я могу рассказать, как это было у меня. Что происходило после лучевой, как я справлялся, когда во рту практически не осталось слизистой и даже дышать было больно.
При этом, даже если я говорю человеку: «Мне помогало вот это», я обязательно добавлю: поговорите со своим онкологом, радиотерапевтом, химиотерапевтом. Любые препараты и любые действия во время онкологического лечения надо согласовывать с врачом.
То есть мы скорее про практический опыт. Куда пойти. Что взять с собой. Как пройти какую-то процедуру. Напомнить, например, что при наличии оснований можно оформить инвалидность. Человек в стрессе может об очень многих обычных вещах просто не думать.
«Не надо говорить: ты точно справишься»
— А что вообще нельзя говорить человеку, который узнал, что у него рак?
— Это очень индивидуально. Мы в своем кругу, например, можем очень жестко шутить. «Опять не сдохли», «опять выжили». Мы себе это позволяем. Но к каждому человеку надо подстраиваться.
Я бы точно не стал говорить: «Ты обязательно справишься. Ты победишь. Все точно будет хорошо». Откуда вы знаете? Рак — смертельная болезнь. Бывает рак, с которым человек не справляется.
Можно говорить, что надо бороться. Что лечение дает шанс. Что можно получить еще пять, десять, пятнадцать лет жизни с хорошим качеством. Но обещать человеку то, чего вы гарантировать не можете, мне кажется неправильным.
— То есть привычное «держись, ты сильный» может вообще не помочь?
— Мне, например, в какой-то момент вообще не надо было, чтобы меня гладили по голове. Мне надо было сказать: «Собрался и пошел делать». Но другому человеку, возможно, будет нужно совершенно другое.
Психологическая помощь нужна и пациентам, и родственникам. Причем родственникам иногда не меньше. Бывает, человек очень хочет сделать для больного абсолютно все — даже если сам пациент уже этого не хочет. Потому что родственник потом боится жить с мыслью: «А вдруг я сделал недостаточно?»
Он может буквально замучить своего близкого попытками его спасти, потому что ему самому страшно потом испытывать чувство вины. Это очень тонкая история. Здесь нет одного рецепта для всех.
«Врач не может каждого пациента проживать как родного»
— Вы много говорите о доверии между пациентом и врачом. Но после тяжелого диагноза человек нередко начинает сомневаться вообще во всем.
— Конечно. Поэтому второе мнение — нормальная вещь. Я сам его получал. Когда стало понятно, насколько серьезная операция предстоит, я параллельно обратился еще в один федеральный онкоцентр. Их мнение совпало с тем, что мне предложили мои врачи, и после этого мне стало спокойнее.
Врачи не боги, они тоже могут ошибаться. Но искать другое профессиональное мнение и искать ответ в интернете, почему вам не надо делать химию, — это совершенно разные вещи.
Еще важно понимать самих врачей. Они очень сильно перегружены. Человеку хочется, чтобы доктор сел рядом, подробно все объяснил, сопереживал. А врач физически не может каждого своего пациента проживать как родного. И, мне кажется, он еще должен в какой-то степени отстраняться эмоционально. Особенно онколог. Иначе человек просто сгорит.
Я своему лечащему врачу в Воронежском онкоцентре полностью доверяю. Она прекрасная. И когда такое доверие возникает, лечиться гораздо легче.
Никита Чеботарев с онкологом Русланом Мошуровым.
Фото: Telegram-канал Никиты Чеботарева
Где пациенты теряют время
— Вы говорите, что лично вам с врачами и скоростью помощи во многом повезло. А по историям людей, с которыми вы теперь общаетесь, где система чаще всего дает сбой?
— Я бы не стал ни сильно ругать медицину, ни сильно ее перехваливать. Надо понимать, что я сам ее пациент. Объективно есть нехватка всего. Прежде всего врачей. Их невозможно просто купить и завтра поставить в кабинет. Врачи перегружены. Есть ограничения по ресурсам, по количеству исследований, по препаратам. Где-то возникают очереди.
И я сам, когда понимал, что могу пройти какое-то обследование быстрее за деньги, иногда платил. Например, можно было ждать несколько дней какого-то анализа или консультации, а можно было сделать быстрее платно. В моей ситуации, когда опухоль росла и речь шла уже в том числе о том, сохраню ли я глаз и верхнюю челюсть, эти несколько дней для меня имели значение. Но это не значит, что онкология у нас лечится только за деньги.
— А сколько вообще стоит болеть раком, если формально ты лечишься по ОМС?
— Очень по-разному. Если человек хочет все делать в частных клиниках, получать какие-то особенные условия, ехать в Израиль — можно потратить любые деньги. Но очень дорогостоящие вещи люди получают и по ОМС. Я сам сидел в очереди с пациентом, которому препарат стоимостью в несколько миллионов рублей давали по ОМС. Моя химиотерапия тоже была по ОМС. Операция — по ОМС.
За что я платил? Где-то за анализы, если хотел сделать быстрее. За какие-то консультации. За часть дообследований для второго мнения. Часто человек платит именно за скорость или потому, что хочет получить еще одно мнение и успокоиться.
— При этом Воронежский онкоцентр вы несколько раз хвалили. Какие проблемы видите там?
— Те же самые: нехватка врачей, нехватка ресурсов. Где-то к концу года могут возникать вопросы с лимитами, приходится искать решения. Но если сравнивать с тем, что было пятнадцать-двадцать лет назад, это небо и земля.
У меня старшие родственники лечились тогда. Я помню старые корпуса, старую поликлинику. Сейчас появились новые корпуса, оборудование, совершенно другие условия. Идеально ли там все? Конечно нет. Нигде не идеально. Но изменения огромные.
«Я погореть не хочу»
— А люди, которых вы консультировали, умирали?
— Да.
— Вам самому после этого помощь была нужна?
— Нет. Но у фонда, который нас обучал, есть супервизия. После консультаций мы отправляем отчеты, и каждый раз есть возможность сказать, нужна тебе помощь после сложного случая или нет. Есть психологи. Нас вообще одному из первых правил учат: если ты сам не в форме — не консультируй.
В какой-то момент у меня было очень сильное стремление к помогательству. Меня туда затянула подруга, мне хотелось помогать. Наверное, в каком-то смысле мне самому это было нужно. Я хотел быть хорошеньким и помогать, чтобы быть хорошеньким. Потом эта потребность ушла.
Сейчас, если человек обращается, я по мере сил помогу. Но специально искать себе людей, которым надо помочь, уже не бегаю. Я погореть не хочу. Какой смысл, если я сегодня проведу лишнюю консультацию, потрачу полчаса, после этого выгорю, а следующему человеку уже наговорю ерунды?
Поэтому, если я сегодня сам плохо себя чувствую, я не буду консультировать. Предложу другого равного консультанта, горячую линию или, если ситуация терпит, поговорить через день. Себя тоже надо беречь.
Никита Чеботарев со своей собакой.
Фото: Telegram-канал Никиты Чеботарева
«Я вообще очень не хочу умирать»
— Вы боитесь рецидива?
— Ужасно боюсь. Я хотел бы хотя бы лет десять еще прожить с хорошим качеством жизни. Чтобы дети подросли, может быть, внуков каких-нибудь родили. Я вообще очень не хочу умирать. Я уже один раз умирал в своей голове. Мне вообще не понравилось.
И боли я испытал достаточно. На лучевой терапии был период, когда мне было настолько плохо, что я сидел в съемной квартире в Москве, смотрел в окно и думал: этаж-то низкий. Даже если попытаться из него выйти не через дверь, до конца не убьешься.
Мне не понравилось ни умирать, ни боль. Вообще ничего из этого не понравилось. Поэтому рецидива я, конечно, боюсь.
— Каждое обследование теперь страшное?
— Причем чем дальше проходит времени после окончания терапии, тем мне страшнее. Первые контрольные обследования были вскоре после очень тяжелого лечения. Там постоянно что-то могло светиться, были воспаления после лучевой, какие-то артефакты на снимках.
Потом все более-менее устаканилось. Сейчас у меня стабилизация, все нормально. Но я очень боюсь снова заходить на эту дорожку. Если придется — пойду. Опыт уже есть, в том числе положительный. Сколько смогу, столько пройду. Но я очень не хочу повторения.
Никита Чеботарев в Москве.
Фото: Telegram-канал Никиты Чеботарева
«Я выяснил, что не состою целиком из работы»
— Что в вас самом изменилось между тем днем, когда вы узнали диагноз, и сегодняшним?
— Да ничего глобально не изменилось. Я был неверующим — таким и остался. При этом очень уважаю людей, которые искренне верят. Это их путь.
Люди вокруг как были хорошими, так и остались. Любимый город как был прекрасным, так и остался. Семья как была любимой, так и осталась.
Но был период полной потери идентичности. Я перестал быть надежным человеком. Не в смысле поведения — я не начал вести себя иначе. А в том смысле, что раньше был надежным мужем, отцом, человеком, на которого можно рассчитывать. А теперь в любой момент со мной может что-то произойти.
Плюс я ушел в отставку. А себя я в первую очередь идентифицировал через работу. И вот тогда было тяжело. Я вообще не понимал, кто я теперь. Как будто я уже никто. Потом это потихоньку уложилось. Я выяснил, что не состою целиком из работы и своих обязанностей. Да, я стал менее функционален в некоторых вещах. Но я остался человеком.
— То есть болезнь все-таки что-то поменяла.
— Вот что поменяла точно — мне стало наплевать на чужие мнения. Раньше я очень сильно переживал, что обо мне думают. Тревожился. Сейчас у вас есть какое-то мнение обо мне? Хорошо. Если я вас не спрашивал, можете оставить его при себе. Я могу просто развернуться и уйти. Наверное, вот это действительно изменилось.
Никита Чеботарев дома.
Фото: Telegram-канал Никиты Чеботарева
«Не бойтесь узнать диагноз»
Уже в конце разговора Никита сам попросил обязательно оставить в тексте несколько моментов. Не как красивый финал интервью, а как то, ради чего, по его словам, он вообще продолжает рассказывать о своей болезни.
Не бояться обследований. Особенно если в семье уже были онкологические заболевания или существуют другие факторы риска.
Не откладывать визит к врачу только потому, что страшно услышать диагноз.
И не пытаться заменить лечение альтернативной медициной.
— Если рак у человека есть, от того, что человек про него не знает, рак никуда не исчезает. А когда ты узнал диагноз, появляется возможность что-то делать.
Поэтому не бойтесь обследоваться. Не бойтесь узнать.
Я рад любой информации, которая позволит людям немножко легче перенести то, с чем очень многие из нас однажды столкнутся.
Об этом неприятно думать. Но лучше знать и действовать.
